M. BulgakovИнтерес к истории романа Михаила Булгакова Мастер и Маргарита, который был написан во время сталинских репрессий, объединяет очень разных людей. Когда-то роман можно было прочесть лишь в "самиздате", в полуслепых копиях. Их читали тайно, доверяя только надежным друзьям. Сегодня текст претерпел массу переизданий, был переведен на все языки, ему посвящены сотни страниц литературной критики. Дни мая в преддверии жаркого летнего времени традиционно ассоциируются с романом. В это время булгаковеды перечитывют текст M&M, сидя в тени лип со стаканом абрикосовой. Давайте присоединимся к ним, чтобы напомнить себе некоторые детали и наметить выводы... быть может, на первый взгляд несколько необычные. Уважаемому читателю предлагается далее зарисовка о Берлиозе, Иване Бездомном и Воланде.

Чтение романа погружает в особую атмосферу, в необычное состояние. Это не только "современная история о дьяволе," и даже не "аллегория о встрече поэта с тираном", а что-то еще — то, что придает магичность реализму, заставляет перечитывать роман снова и снова. то-то еще" знаменует, что здесь найдется место и для психоаналитической точки зрения. Фрейд дал нам примеры приложения инструментов психоанализа к произведениям литературы и искусства. Конечно, психоанализ не Weltanschauung, не мировоззрение, как говорил Фрейд, а метод работы с психикой. Тем не менее, благодаря психоаналитическому взгляду на уже знакомый текст можно увидеть скрытые связи между персонажами, незаметные прежде парадоксы. Мы можем лучше понять не только то, почему тот или иной шедевр вызывает восхищение, но и сам метод, обогащенный примером. Иногда мы получаем неожиданное подтверждение теорий из вечных сюжетов искусства, религии, из бытовых коллизий. Вне власти времени остается стремление человека к развитию, целостности, мертвенному или исцеляющему наслаждению. 

Мы видим в романе субъектов, подлежащих воле Другого, его таинственным и жестоким законам. Такие мучения присутствуют в жизни каждого человека, но в тоталитарной действительности они обретают драматическую силу. Императорский Рим, сталинская Москва: мы можем понять Понтия Пилата, жаждущего яда, мы можем содрогаться при мысли об отрубленной голове Берлиоза — оставаясь при этом спокойными, укорененными в нашем современном постиндустриальном информационном обществе.

sigmund-freudНо такое спокойствие иллюзорно. Новостные ленты, отражающие абсурдность и трагичность событийности, заставляют предположить, что "гастроль Воланда" далека от завершения.

При падении "отцовской метафоры" обычные означающие, которые до того были связаны в цепи, возвращаются из реального. Практика показывает, что вторичным процессом в таких случаях довольно-таки часто выступают ритуалы (обряды, модифицированные с поправкой на личные означающие) той формы монотеизма, которая является традиционной для социокультурной группы анализанта.

В конце 80-х – начале 90-х литературным штампом и даже маркером лубочной фантастики стала последовательность, переживаемая главным героем: голоса изнутри и/или голоса снаружи – обхватывание себя за голову – сотрясание в конвульсиях – переход к акту. Но обоснование такого состояния дано либо крайне размыто и поверхностно, либо сводится к "магической атаке".

В частности, для т.н. пост-СНГ характерны компульсивные действия, связанные с чтением обрывков православных молитв, манипуляцией церковной утварью. Благодаря символическому значению квазирелигиозных процедур, которые отсылают к преодолению расщепленности, удается временно усмирить враждебные силы (напр., разгул бесов, инопланетян, шпионов и др.). Можно объяснить это и как интроекцию недостающего символического отцовской репрезентации – запрета, изрекаемого Именем Отца. Известное описание из Мастера и Маргариты, данное в художественной форме М. Булгаковым – наглядный пример, на котором мы ненадолго задержимся благодаря его типичности:

Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та сверхъестественная скорость, с которой происходила погоня … Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме № 13 и обязательно в квартире 47 … в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая — бумажная. Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими предметами он покинул известную квартиру, что-то бормоча … И на всем его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне.

За эпизодом с погоней следует сцена купания. Ряд критиков видит в описании погружения в реку парафраз инициации, "как бы крещение" (которое проходит на пути к Мастеру и Маргарита), и первый шаг в эволюции поэта Бездомного в "сотрудника института истории и философии, профессора Ивана Николаевича Понырева".

Первая глава романаВернемся в тексте к тому, с чего началось странное преследование.

Поэт Иван Бездомный сопровождает редактора Михаила Берлиоза в прогулке не без морали: Берлиоз объясняет Ивану, почему его поэма об Иисусе никуда не годится.

От поэта требуется менее реалистично описать героя, иными словами, выхолостить свой текст до поэмы антирелигиозной. Редактор чувствует опасность, которая связана с необходимостью провести "разъяснительный" разговор, переживает приступ тревоги с галлюцинацией, но его голос все-таки звучит в безлюдной аллее.

На голос Берлиоза пустынный променад отзывается появлением Воланда, которым прямо-таки сгущается окружающий литераторов дискурс, и в итоге Берлиоз первым же гибнет от высвобожденного им хаоса.

Возможно, образ загадочного, элегантного и странно обаятельного историка-скитальца на Патриарших – еще и идеализированное представление Ивана о себе самом. Если поэтов Берлиоз поучает, то об историках, о знаниях историка он говорит с уважением. Воланд – то, каким бы Иван мог быть, чтобы осадить редактора-всезнайку и защитить евангелие своего сочинения ("выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!").

Иван сразу понимает, что Воланд – черт, а чем черт не шутит? Воланд оппонирует Берлиозу так уверенно и решительно, как Иванушка мог бы лишь мечтать. Ясно, что в полилоге о Канте, саркоме, Кисловодске и кирпиче нещадно троллят редактора. При чем Иван подыгрывает иностранцу неадекватно агрессивными репликами (что вдвойне конфузит Берлиоза).

Сопоставление проводится и на уровне второстепенных деталей, весьма напоминая типичный нарциссический перечень превосходств. Если Берлиоз – в сером костюме, то Воланд – в дорогом сером костюме; если эрудиция Берлиоза поверхностна, то Воланд – важнейший очевидец и даже "единственный в мире специалист".

Папиросы "Наша марка"У Воланда находятся желаемые Иваном фирменные папиросы высшего сорта (а Берлиоз некурящий), и – деталь, в которой дьявол – в роскошном портсигаре. Берлиоз, как специально уточняется – не композитор, то есть не творец, он погряз в своей литературной рутине, а Воланд – эпатажный франт и чудный рассказчик. Главная буква имени, избранного писателем для сатаны, – нарочито выделяемое в тексте латинское W, то есть перевернутое M (Мастер, но также и Михаил [Берлиоз]).

Берлиоз понукает Ивана писать, но писать то, что нужно редактору, налагая вето на излишнюю реалистичность образа. Тем самым он символически убивает Сына (это еще отчетливее показано в черновиках романа):

– Необходимо быть последовательным, – отозвался на это консультант. – Будьте добры, – он говорил вкрадчиво, – наступите ногой на этот портрет. – Он указал острым пальцем на изображение Христа на песке.
– Просто странно, – сказал бледный Берлиоз.
– Да не желаю я! – взбунтовался Иванушка.
– Боитесь, – коротко сказал Воланд.
– И не думаю!
– Боитесь! [...]
– Taк смотри же!! – Иванушка метнулся к изображению.
– Стойте!! – громовым голосом воскликнул консультант. – Стойте!
Иванушка застыл на месте.
– После моего евангелия, после того, что я рассказал об Иешуа, вы, Владимир Миронович, неужто вы не остановите юного безумца?! А вы, – и инженер обратился к небу, – вы слышали, что я честно рассказал?! Да! – И острый палец инженера вонзился в небо. – Остановите его! Остановите! Вы – старший!
– Это так глупо все! – в свою очередь закричал Берлиоз. – Что у меня уже в голове мутится! Ни поощрять его, ни останавливать я, конечно, не стану!
И Иванушкин сапог вновь взвился, послышался топот, и Христос разлетелся по ветру серой пылью.

Копыто инженера (1929-1930) // Булгаков М. Великий Канцлер. Князь тьмы. – М., 2000.

...и вытесняемое спешно возвращается из реального. Этим гибель Берлиоза под колесами красавицы-вагоновожатой схожа с местью Маргариты критику Латунскому. Как только Имя Отца форклюзируется, в пробоину врывается реальное хороводом аннушек и котов в трамваях, а главное – иностранца, провестника и свидетеля настоящей, т.е. реальной смерти. Иван делает неловкую попытку задержать интуриста-шпиона, но тщетно: черт, все слышал. Голос подконтролен Другому. Воланд же и называет вслух состояние, в котором находится поэт: шизофрения.

Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и то жеОдна репрезентация отца сменяется другой весьма оперативно ("свято место пусто не бывает"): вскоре после купели на место Берлиоза, знатока цитат с отрезанной головой, заступает Мастер-создатель цитируемого текста, главою скорбный.

Мастер озвучивает запрет от имени Отца. Мастер, как старший, владеющий целостностью повествования, с позиции авторитета изрекает: Не пишите больше. Отец, наслаждающийся всеми текстами – Мастер, а не Иван. Воланд покидает Москву, поэту теперь закрыт и психоз (в т.ч. как переход к акту), и синтом-сочинительство. Верно следуя директиве, Иван выходит из желтого дома и оказывается в невротической подвешенности между разрозненными эпизодами, чей смысл хранит уже мертвый Отец.

Как отмечал Фрейд, смерть мифического Отца усиливает запрет.